этот живой журнал — неживой

отметьтесь здесь, пожалуйста, все, кто читает этот журнал, и хочет читать потом. яся.

бог из кофе-машины

А в письмах, как в иконах, нету лиц —
глаза и руки в покаянном жесте.
Всё то же небо, тот же Аустерлиц.
Привет, mon sher. Какие, к чёрту, вести?
Всё та же бойня. И мясник, скучая,
на окнах давит полусонных мух,
пока телёнок испускает дух,
как закипевший на буржуйке чайник.

но я жду и жду идиота, который глянет на меня вишнёвым взглядом и: ах, ярослава владимировна, вы из такого дерьма чистая вышли.

из парикмахерской возвращалась дворами.
все проблемы отступили перед той, что я вижу в зеркале.

сессия is over. с журфака свалить не удалось пока не выгнали.

— вера, скажи, что у меня всё получится.
— яся, не еби мозги, у тебя всё получится.

я решила начинать не с нуля, а с вас

вся моя пресловутая искренность – из нежелания придумывать тему для разговора. (с) д.воденников

у минска рыльце в тополином пушку. может вы знаете, что это был за адюльтер и кто вспарывал гигантскую подушку?
а сейчас я пойду к наташе, и мы таки найдём пятилетнего повесу, который застрелил меня в прошлой четверг кисточкой для косметической пудры

все собаки попадают в рай, но ты будешь первой циничной сукой, которая нарушит это правило

от моего дома до библиотеки ровно пять песен и два плачущих ребёнка.
- мне нужен пастернак
- посмотрите на этой полке
- здесь только проза. мне нужна поэзия
- а что, пастернак писал стихи? хм. ну тогда поищите справа, там должны быть все советские поэты
от библиотеки до моего дома ровно одна я и даже, блядь, ничего не могу добавить к своей злости.

я останусь такой всегда, и так ли это важно, где и с кем я провела эту ночь буду всё остальное время

открыв наук зеленый том
я долго плакал, а потом
его закрыл и бросил в реку.
науки вредны человеку.
науки втянут нас в беду.
возьмёмтесь лучше за еду.

хармс

а зато в понедельник мы с кулинкой и другими классными девчонками идём в «толоку» пропивать деньги!
кто знает, может и с десюкевич через полгода я буду сидеть за сладкими щами и уютно говорить о полити феминиз мужчин набокове.
план на завтра: не испортить отношения пересдачей

может десюкевич всё-таки догадывается, насколько неуместен завтра её экзамен? может даже она возьмёт у меня зачётку и, со словами «ах-как-неудобно-получилось», выставит, что всё хорошо, и езжайте, ясенька, домой думать о своём будущем.

время заполдень, а я ещё ничего не сделала для бессмертия не выучила.
с подоконника сорвалась чужая кошка

и вот, моя звонкая принцесса, ты дождалась, ты жорж данден

неправильно: я сейчас никого не хочу видеть
правильно: я не хочу, чтобы кто-то сейчас меня видел

в чае - чаинки, в кофе - кофеинки, в какао - кокаинки

я выхожу замуж за романа антоновича воронежского.
мы уже всё решили про свадьбу, рыдающего-лебедева-у-дверей-загса, какао, е.с.тамаду и то, что ромочка меня зафрендит после бракосочетания. теперь мучаюсь над выбором платья. девочки, нужна ваша помощь.
п.с: данный зуб принадлежит мне

ру:
- я сейчас позвоню максиму, чтобы он с тобой помирился, а то ты мне уже надоела

нет более чужих людей, чем те, которые были некогда близки

- я, кажется, начинаю в тебя влюбляться. это впервые в моей жизни.
- откуда тогда ты знаешь, что это любовь?
- я чувствую. в животе: у меня раньше в животе узел был, а теперь там тепло.
- матильда, я рад, что у тебя перестал болеть живот.

- как вам минск?
- я люблю минск
- да ну
- из киева мне легко быть великодушным

минск сейчас – брюхатая самка с контрастными настроениями, которая сама не знает чего хочет: ванильного ли творогу, консервированных ли анчоусов. я уступаю ей место не только в транспорте: с июня уезжаю в город че. мировая история декабристов не видела настолько добровольных ссылок.
июнь собираюсь посвятить солженицыну.

«и утром видя скисшим молоко
молочник узнаёт о вашей смерти»

Когда б я вылилась:
все б воды стали пресны,
погас бы каждый
растревоженный пожар.
Но я не плачу.
Я не плачу, даже если
коляской переехало
любимого пажа.

Всё rock-n-roll? Хаха.
Всё роковые роли.
И эта девочка
с пунцовою щекой,
не гневно - удивлённо
сдвинув брови,
не бросит камня,
не подаст щеки другой.

***
Мае хатнія духі:
іх маці – твая цыгарэта.
Мае хатнія мёртвыя душы:
іх бацька – вішнёвы тытунь.
Я часова Джульета Феліні.
І часова Шэкспіра Джульета.
Назаўжды ж я Джульета з балкона,
дзе вішні з акуркаў растуць.

Ты паліў на балконе.
Я на шыбе цвіком запісала
наступную коску.
Ты паліў мае вершы
ў духмяным вішнёвым агні.
Я пасіўны курэц тваіх ягад,
таварыш Балконскі.
Я пасіўны вар’ят,
я вартую пасіўна цягнік.

Не магу зразумець аднаго:
ён зацягнуты ці зацяганы?
Ён зацяты – ён хоча
прайсці праз тунэль.
Дым ад вішні і кветак,
як дым падарванай заганы
на чыгуначным крузе.
Як дым падарванай мяне.

Гэтай ноччу Джульету
задушаць вішнёвыя духі.
Ты паліў на балконе.
А я на тваю галаву
шэрым попелам сыпала
крохкія рукі, і рухі,
і пялёсткі вішнёвага рандэву.

в твоих глазах синхронно гаснут бра
и люди с чёрными разорванными ртами
поют царя танцуют макабра
- - - - - - - - - - - -
а я ослабшая хочу на руки к маме

я такая равнодушная, что меня не пустят даже в ад.

путь от «покровских ворот» к «триумфальной арке» оказался неожиданно коротким. только я пришла в париж гитлером: об этом мне сказал национальный канал сказали, пока я мучила лицо.

ах как звонко бились лбы, ах как молчаливы были стены.
я не легко отвыкаю от людей. я отвыкаю от них недолго.

твой любимый диктатор

а ясе нужно немного. ясе нужно всего лишь всё

а ещё по вечерам я пью кофе с корицей у натальи кучмель. кофе настолько крепкий и насыщенный, что, при желании, в нём можно вырастить фиалку.
в этих гостях всегда полно гостей. они заговорщицки затихают, пока я снимаю в прихожей сандалии, засовываю в шкаф сумку и удивлённо вопрошаю: как, наталья, вы одна? и, конечно, это смешное предположение, потому все сразу из кухни начинают смеяться, хором удивляться моему имени и искать мне табурет. а кот антон, прямо как я – с конъюктивитным глазом, хозяйственно блуждает среди четырёх ног стула, двух моих и любит только витю.

в лето с лютней летит
то ли литота, то ли лолита, то ли лилит

мы с верой ходим обедать в ампирный ресторан, где уже наступил социализм.
там есть худющий официант максим с чёлкой-как-кулисы, и когда мы его спрашиваем: максим, до какого времени вы работаете? – потому что нам ведь интересно, можно ли сюда приходить вечером пить водку – максим густо краснеет: «вообще-то до четырёх, но я всегда ухожу минут на десять раньше».
ресторан, слава пролетариату, работает до одиннадцати и, когда вера купит себе голубые туфельки, нам будет хорошо там даже без максима.